Витгенштейн поздний: языковые игры и следование правилу

Поворот от «Трактата» к «Исследованиям»

Людвиг Витгенштейн (1889–1951) — редчайший случай в истории философии: мыслитель, дважды совершивший революцию. «Трактат» (1921) определил одно направление — теорию картины, логический атомизм. «Философские исследования» (опубликованы посмертно, 1953) его разрушили.

Поздний Витгенштейн отказывается от идеи, что у языка есть одна функция («описывать факты») и одна форма (логическая). Реальный язык бесконечно разнообразен: мы не только описываем, но и спрашиваем, приказываем, благодарим, предупреждаем, исполняем ритуалы, шутим, клянёмся. Каждое из этих использований языка — отдельная «языковая игра».

Языковая игра (Sprachspiel) — практика использования языка, неотделимая от «формы жизни» (Lebensform). Слова получают смысл через использование в конкретных практиках, а не через соответствие объектам. Значение — не объект, на который указывает слово; значение — «использование слова в языке».

Знаменитый пример: «Что такое боль?» Можно было бы сказать: боль — это определённое ощущение, «приватный объект» во внутреннем мире. Но Витгенштейн показывает: само слово «боль» получает смысл через публичные практики — поведение боли (вскрик, гримаса), обучение, утешение. Нет «приватного языка» о приватных ощущениях — язык всегда публичен.

Следование правилу

Самая сложная и влиятельная часть «Исследований» — рассуждение о следовании правилу. Что значит «следовать правилу»? (Например: +2, +2, +2... — что будет следующим?)

Витгенштейн показывает: любую конечную последовательность действий можно интерпретировать как соответствующую бесконечно многим правилам. Откуда я знаю, что правило, которому «следую» — это именно «+2 к каждому числу», а не «+2 до 1000, потом +4»? Никакое конечное количество предыдущих применений не определяет следующий шаг однозначно.

Что «держит» правило? Не внутренняя интерпретация (потому что интерпретацию тоже можно интерпретировать — и мы попадаем в регресс). Ответ: практика, «форма жизни», обучение. Я следую правилу «+2» не потому, что держу в уме правильную интерпретацию, а потому что обучен так делать — в социальном контексте, где эта практика нормальна.

Крипке в «Витгенштейне о правилах и приватном языке» (1982) интерпретировал это как «скептический парадокс»: нет факта о том, что значит следовать правилу — только норма сообщества. Это поставило под вопрос саму идею объективной нормативности.

Языковая игра как освобождение от метафизики

Поздний Витгенштейн видит задачу философии не в создании теорий, а в «терапии» — освобождении от философских «болезней», возникающих, когда язык «уходит на каникулы» (то есть отрывается от конкретных практик использования).

Философская путаница возникает, когда мы переносим слово из одной языковой игры в другую, забывая, что контекст изменился. «Время», «сознание», «истина» — в обыденном языке они прекрасно работают. Проблемы начинаются, когда философ спрашивает «Что ТАКОЕ время вообще?» — вне всякого конкретного контекста. Ответа нет — не потому, что вопрос труден, а потому, что он бессвязен.

Лекарство — не теория, а напоминание: «посмотри, как это слово реально используется». Wittgenstein: «философия просто всё предоставляет и ничего не объясняет».